Глава 13

Когда ночью я проснулась от сработавшего датчика движения, это оказался Мэйсон. Он был в комнате Тома, когда я спустилась вниз. Мне удалось случайно подслушать их разговор. Когда я попыталась его остановить и спросила, что происходит, он не ответил прямо. Лишь посмотрел на меня тяжелым взглядом – и пообещал, что Джош больше не посмеет ко мне приблизиться. Судя по его взгляду, это решение не предполагало спокойного исхода. Он явно собирался что-то сделать с Джошем.

Эти слова не успокоили. Наоборот.

Я хотела пойти за ним. Потребовать объяснений. Не отпускать его в таком состоянии. Но в этот момент проснулась Лилиан, и, даже толком не разобравшись в ситуации, буквально утащила меня обратно в комнату, бурча что-то про «утренние разборки лучше ночных».

Я ещё долго не могла уснуть. В голове крутились его слова, его взгляд, эта странная решимость. Было ощущение, будто он идёт туда, откуда может не вернуться. Я просто лежала, уставившись в потолок, и надеялась, что с ним…и с Томасом всё будет хорошо.

Не знаю, сколько я в итоге проспала.

Когда я открыла глаза, за окном уже начинало светлеть.

Телефон завибрировал где-то рядом, вырывая меня из вязкой утренней дремоты. Я нащупала его, даже не глядя на экран, и приняла вызов.

– Доброе утро, извини, что так рано…– голос Майка звучал виновато и немного спешно. – Лилиан не берёт трубку. Может, ты могла бы выйти сегодня на утреннюю смену? Через несколько часов…

Я сонно зевнула, проводя рукой по лицу, пытаясь хоть немного прийти в себя.

– А что случилось? – голос всё ещё звучал глухо, будто не мой.

– Мне нужно срочно уехать. Тётя заболела… в другом городе, – коротко объяснил он. Я прикрыла глаза.

О Боже…

– Да, конечно, – выдохнула я, уже окончательно просыпаясь.

Отказать я не могла. Особенно, если это касалось здоровья близких. Майк поблагодарил и быстро сбросил звонок.

Я ещё пару секунд лежала, глядя в потолок, потом резко села. Сон будто сдуло.

Лилиан спала крепко, даже не шелохнувшись. Судя по всему, телефон у неё стоял на беззвучном – она даже не слышала звонков. Я не стала её будить, лишь оставила короткую записку на тумбочке.

Быстро собравшись и перекусив наспех, я вышла из дома.

Утренний июльский воздух оказался прохладным и удивительно свежим.

Лёгкий ветер касался кожи, и дышать было легко – приятно. Город ещё спал. Улицы были пустыми, редкие машины проезжали мимо, не нарушая общей тишины.

Небо медленно окрашивалось в мягкие оттенки рассвета – розовый, золотистый, чуть холодный голубой.

Я на секунду остановилась и достала телефон, чтобы запечатлеть этот момент. Было удивительно спокойно на душе. До того, как на мой телефон поступил звонок от мамы. Я несколько секунд смотрела в экран. В последний раз я разговаривала с ней на прошлой неделе. Узнав от меня о ситуации с Джошем, она начала чаще звонить, переживать. Я старалась ее успокоить, понимала, что, находясь в другом городе, ей не спокойно на душе. Старалась понять ее материнское сердце, где сеяли страхи и беспокойства за собственного ребенка. Я всё же решила взять трубку.

– Привет, мам, ты чего так рано? – спросила я.

– Доброе утро, – её голос, как всегда, звучал тепло. От этого внутри на мгновение стало мягче, будто я на секунду вернулась в детство, где было тепло и уютно. До того, как она вышла замуж.

– Доброе, – ответила я, невольно улыбнувшись.

– Решила проверить, спишь ты или нет.

– У меня сегодня утренняя смена в кофейне.

– Желаю тебе удачи, лисёнок.

Лисёнок. Это слово каждый раз отзывалось во мне слишком глубоко. Я сразу услышала голос отца – спокойный, тёплый, немного уставший: «Лисёнок, спускайся ужинать». Горло сжалось, глаза защипало.

– Как твои дела, мам? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Хорошо. Роберт уехал с Сарой к родителям, а я вот мою посуду после их завтрака, – она сделала паузу, шум воды стих.

– Какие планы на день? – быстро перевела я тему, не желая углубляться.

– Особо никаких. Собираемся с Дэвидом съездить к моей тёте. А ты?

– После смены хочу поспать.

– Хорошо, лисёнок. Будь аккуратнее на дорогах, – фраза, которую она говорила мне слишком часто.

– Пока, мам, – тихо сказала я и дождалась, пока в трубке прозвучат гудки.

Я опустила телефон, и то короткое тепло, которое успело появиться, тут же исчезло. Я действительно была рада за маму. Никогда не пыталась встать между ней и её новой жизнью, никогда не требовала выбирать. Но рядом с этим всегда жило другое чувство, от которого невозможно было избавиться. Возможно это была обида.

Роберт не начал кричать сразу. Он давил иначе, так, что со временем начинаешь верить каждому слову. «Теперь и я твой отец, привыкай», – сказал он однажды, и в этом не было ни тепла, ни попытки стать ближе, только требование. Если я делала что-то не так, он не повышал голос – он делал паузу, смотрел на меня с холодным разочарованием и говорил: «Посмотри на мать. Она устала. А ты хоть раз подумала о ней?» И я начинала чувствовать вину за всё сразу – за оценки, за усталость, за то, что вообще нахожусь в этом доме. С его появлением я чувствовала себя чужой в родном доме.

Со временем этого стало недостаточно. Он мог резко притащить меня к раковине, уставленную грязной посудой, и бросить: «Давай, прояви хоть какую-то пользу».

Если я пыталась возразить, он смотрел так, что слова застревали где-то внутри.

«Неблагодарная», – говорил он тихо и в этом слове было больше давления, чем в любом крике. Иногда он мог схватить меня за руку чуть сильнее, чем нужно, будто напоминая, что в этом доме у него есть право на всё.

Когда родился Дэвид, я окончательно поняла, что стала лишней. Мама была уставшей, постоянно занята, и я не могла злиться на неё за это. Я просто перестала ждать. Перестала говорить лишнее. Старалась быть удобной, незаметной, тихой.

А потом – переход в старшую школу, я перескочила два класса, но крутой меня не считали. Меня называли странной, тихой, скучной, а затем, начался буллинг. Я не умела отвечать, не умела защищаться. Я просто молчала. Иногда запиралась в туалете, чтобы переждать перемену, иногда делала вид, что не слышу, но внутри всё сжималось так сильно, что становилось трудно дышать. Мне всегда казалось, что я заслужила к себе такое отношение. Я никому об этом не рассказывала. Ни дома, ни папе. Потому что дома было не лучше. А папу не хотелось беспокоить. Давление в доме, давление в школе складывались в одно, и от этого некуда было деться.